Случай без конца. Кинолюбитель Кшиштоф Кесьлёвский

Через статичную камеру и детально выверенную мизансцену мы возносимся над крышей квартиры или стоим на месте четвертой стены польской двушки или просторных французских апартаментов. Мы становимся на месте объективного наблюдателя, который видит все самое личное. Но в то же время с подвижной ручной камерой мы идем за героями, вплотную рассматриваем их лица, дрожащие губы и спрятанные в глазах слезы. Пожалуй, жажда правды чувств это лучшее, что унаследовал Кесьлевский из своей документальной практики первых лет после лодзинской киношколы.

Не важно, закреплена камера на штативе или трясется в руках оператора. Во всех случаях режиссер хочет одно – увидеть и понять. Он всегда был моралистом. Но не тем, который указывает на оголенное лезвие бритвы на умывальнике или пролитую бутылку молока и говорит: «Дальше ты поступишь так…» - а тем, который застенчиво кладет тебе руку на плечо и спрашивает: «Что мы теперь будем делать?». И теперь вы вдвое м стоите и смотрите на разлитое молоко. Но уже почему-то не так тоскливо душе. Болезненные поиски утешения, как бессмысленные скитания по варшавским улицам, окрашенным в болезненный желтый, порой оканчиваются самым страшным. Преступлением против ближнего, как в «Коротком фильме об убийстве», или таким же преступлением против себя, как в самом мрачном фильме режиссера «Без конца». Можно спорить, много писать и кричать о том выходе, который ищут двадцатилетний деревенский парень Яцик или вдова Урсула, обрекая себя на гибель, но одно всегда точно – герои Кесьлевского без конца пытаются не быть одиноки, даже если порой кажется, что только смерть - абсолютное физическое одиночество – это выход из положения, спасение от пожирающего непонимания. Такой выход Урсула из «Без конца» видит в воссоединении со своим мертвым мужем, а Яцик из «Короткого фильма об убийстве» и «Декалога 5», совершив убийство, находит утешение в единственном человеке, который его понял – в адвокате, проигравшем свое первое дело со смертным приговором. Но если Урсула, заклеив рот черной лентой, отказалась от попытки найти язык с новым миром, где больше нет самого близкого человека и самой возможности быть понятым, то Яцик нашел того, кто сможет ощутить боль от утраты счастливого и беззаботного, почти райского прошлого. Пускай и слишком поздно.

Он удостоился этой последней милости – быть понятым. Но был наказан за преступление против ближнего. В ранних фильмах Кесьлевского есть эта страшная ветхозаветная мораль: око за око. Поэтому веревка в фильме дважды становится орудием убийства: сначала в салоне такси, а потом в тюрьме, над открытым люком и тазиком для стекающей мочи. Вот такая смерть. Гадкая и абсурдная. И ничего кроме одиночества. Никакого прощения за преступление против ближнего.